Пам’яті легендарного гросмейстера, присвячується
Зазвичай, після відходу до вічності, видатні люди стають легендами. Віктор Корчной став легендою ще за життя. Масштаб його особистості не вміщується в рамках гри мудрих, навіть всього спорту. Радянська СИСТЕМА так його боялася, що прізвище багаторазового чемпіона СРСР, Олімпійського чемпіона виключили з усіх довідників, замінивши на безлике – претендент… Його книги «Антишахматы» та «Записки злодея» не містили жодної шахової діаграми та тексту партій. На обкладці – танки. Там суцільна політика – боротьба одинака проти комуністів-маразматиків, які засіли в Кремлі та розв’язали холодну війну із Заходом. Книга про можливість запеклого опору в абсолютно безнадійних, на вигляд положеннях і життєвих ситуаціях, прояв нестримної волі до досягнення мети.
Віктор Львович так і не став шаховим королем. Майже 40 років тому в далекому філіппінському Багіо, програючи Анатолію Карпову 2:5, Корчной героїчно зрівняв рахунок – 5:5. До омріяної корони чемпіона залишалася лише одна перемога…Пізніше гросмейстер сказав – мені було відомо, що якщо я виграю матч у Толі за звання чемпіона світу, то буду вбитий агентами КДБ. Мабуть, Бог захотів, щоб я ще десятки років пограв у шахи…
У тому матчі, трапився унікальний випадок в історії світового спорту, не маючи аналогів. За день до урочистого відкриття змагання, радянські секунданти Анатолія Карпова напилися в ресторані під час прийому делегації. Міхаіл Таль був «ніякий» і загубив касету з радянським гімном, привезеного з Москви… Посольство було далеко в Манілі і гімну СРСР на відкритті не було. Знайшли Інтернаціонал… І ось він звучить. Всі стоять. Потім Корчной сідає в крісло. До нього підбігає організатор. Корчной каже – це не гімн Радянського Союзу, а більшовицький, а я не комуніст… Цікаво, що Корчной, який перед тим іммігрував із Радянського Союзу, був на той момент людиною без громадянства і на його честь звучав твір Моцарта. Державних гімнів так і не було. Наступного дня в газеті “Советский спорт” вийшла стаття під назвою – Вставай, проклятьем заклеймёный…
Шахове королівство втратило великого бійця, який за шахівницею перемагав всю світову еліту, залишаючись благородним спортсменом, попри все пережите. Віктор Корчной відмовився від присудженої йому ФІДЕ перемоги у матчі претендентів з Каспаровим без гри, коли Гаррі, за незалежних від нього причин не зміг прибути до Аргентини… А міг бути третій поспіль матч Карпов – Корчной за світову корону. Але, Віктор Львович завжди мав честь і гідність…
Коли Віктор Корчной, перемігши в матчах претендентів екс-чемпіонів світу Тиграна Петросяна і Бориса Спасського, вийшов у 1975 році на Анатолія Карпова, який став чемпіоном світу без гри з тодішнім шаховим королем Робертом Фішером, питання де має відбутися їх фінальний поєдинок не стояло. Два радянських гросмейстера жили у багатомільйонному місті на Неві, яке мало тоді назву Ленінград. Але керівництво держави перенесло його до Москви. Тоді кандидат у члени ЦК КПРС, член ЦК ВЛКСМ етнічний руський з російської глибинки Анатолій Карпов був улюбленець Кремля, а Віктор Корчной – безпартійний, неблагонадійний петербуржець, до того ж сумнівного походження…А головне, за Корчного, тоді вболівали майже всі ленінградці. Він, переживши в рідному місті блокаду, втративши від голоду всю рідню, був кумир багатьох, його обожнювали. Під час того матчу в Москві, чи не всі елітні радянські гросмейстери за вказівкою Кремля працювали на Карпова. Хто відмовлявся, миттєво ставали невиїзними з країни з усіма наслідками… З претендентом залишились одиниці. Зате мільйони його прихильників йому не зрадили і вболівали за великого шахіста Віктора Корчного!
Анатолій Карпов втратив розум, проігнорувавши усі норми міжнародного права, проголосувавши, як депутат державної думи за анексію росією Українського Криму. Віктор Корчной тоді сказав – це агонія безумців і безумовно, Крим є і буде Українським.
Якби Анатолій Карпов народився трохи раніше, або Гаррі Каспаров трохи пізніше, Віктор Корчной став би чемпіоном світу. Або, якби з ним вели чесну гру поза межами шахівниці… А так, він грав матч за корону, коли його син сидів у радянській в’язниці, не випускали з країни рад його дружину…
Віктор Корчной був унікальним явищем у шахах, гравцем з неповторним стилем. Він отримував «Шаховий Оскар», приз найкращого у світі шахіста року, навіть у той рік, коли Карпов ставав чемпіоном світу… У свої 80 років Віктор Корчной став чемпіоном Швейцарії. У такому віці жоден не вигравав турнір ветеранів, а тут перемога в змаганні з гросмейстерами, які на пів віку молодше… На планеті за весь час існування геніальної мудрої гри, жоден полонений Каїси у віці 85 років не грав на такому чудовому рівні…
Дмитро Нагорний
Гарри Каспаров, экс-чемпион мира Корчной не умер
Из книги Браны Црнчевича «Эмигрант и игра»:
ВИКТОР ЛЬВОВИЧ КОРЧНОЙ
Судьба Виктора Львовича Корчного привлекла меня потому, что он предан анафеме. Каждая церковь считает необходимым предавать анафеме верующего, который усомнился. Это право берет на себя и государство. Церковь толкает сомневающихся в безбожники, отечество в предатели, и они такими в основном и остаются. Случается, что какой-нибудь заблудшей раскаявшейся овце церковь иногда прощает, но акт покаяния должен быть публичным и заметнее, чем грех; кающийся – ключевое доказательство непогрешимости церкви. И государство иногда прощает эмигранту, также при условии, что он раскается и вернется; перебежчик, который вернулся на родину, говорит, что все другие отечества невыносимы.
Большинство действительно счастливы у себя дома – в своем государстве, городе, даже деревушке, там, где человек себе понятен и свой. Рождение определяет нам родину и язык, привычки и обычаи, и даже самые разумные среди людей трудно переносят перемену языка и климата, потерю племенного корня. Потому меня волнуют люди, которые по той или иной причине в знак протеста навсегда покинули свою родину. И невольно я стараюсь встать на сторону одиночек, эмигрантов, я хочу слышать и знать, почему они двинулись в путь без возврата. Противно мне, что отечество, вера или идеология – ВСЕГДА правы, меня наполняет страхом их нечеловеческая непогрешимость.
Иногда мне кажется, что все идеи, философские, политические или художественные, – лишь кельи, где живет заточенный дух. Способность духа выбрать свою камеру освобождает его от всех темниц, кроме избранной. Желание духа освободиться от всех темниц, кажется, неосуществимо. Разрушая одну темницу духа, человек уже создает новую, человек давно способен быть рабом свободы!
От размера темницы, которую вы выбрали, зависит видимость вашей свободы.
Литература – просторная удобная темница, в которой лучше всего маленьким писателям, их дух никогда не дойдет до закрытых дверей, они верят, что действительно свободны; но зато дух одного Достоевского легко понял, что заточен, все книги Федора Михайловича – это крик, попытка разбить ворота темницы, вырваться наружу.
Я думал, что темница, в которой заперт дух Игры, светлее и менее безнадежна, чем те, в которые заточен дух культуры, философии или религии. Мне казалось когда-то, что Игра больше всего освобождает дух. Сегодня я знаю: отдаться полностью Игре – значит лишь избрать вид рабства . Увлеченные Игрой, крупнейшие среди шахматистов верят, что в Игре – смысл жизни, что они меньше всех заточены, а мне, наблюдавшему двух действительно Великих Мастеров шахматной доски, казалось, что это два затворника, выпущенные на свободу, чтобы доказать, кто лучше, а позже каждый вернется в свою келью. В каждой партии вы доказываете кому-то, что вы лучше, или, как здесь в Багио, лучший в мире. Сильное это напряжение. Нечеловечески быть лучшим в мире; наказуемо быть Богом!
Создатель стольких неприятностей для советской школы и дипломатии Игры эмигрировал, думаю, только из тех политических соображений, которые в его жизнь внесла эта дипломатия Игры. Именно, когда он поднялся выше всего, перед финальным матчем претендентов на титул чемпиона мира по шахматам, до того избалованный Виктор Львович почувствовал на себе суровые пальцы дипломатии, которая, разумеется, встала на сторону его противника, гроссмейстера Анатолия Карпова. Самые важные представители дипломатии Игры говорили ему, коварно и интеллигентно, озабоченно и подавленно, что победа над опасным и непредсказуемым королем Игры Фишером – самая важная; необходимо вернуть школе Игры титул, который ей по праву принадлежит, и, естественно, нет ничего трагичного, если его, Корчного, в матче, который играется в стенах Школы, победит Анатолий Карпов. Виктор Львович чувствовал себя человеком обреченным, от него лишь ждали молчаливого согласия на поражение, так как где-то уже решено, что противником Фишера, если он все-таки решится играть, будет Анатолий.
Какой-то сон завершился неприятным пробуждением. Круг его друзей поредел. Дипломатия Игры присылала ему, в качестве случайных посетителей, гроссмейстеров, которые зловеще говорили о молодости и силе Анатолия, о его великих возможностях победить самого Фишера. Все старались перед матчем с Анатолием умалить желание Виктора Львовича победить. Оскорбленный многими фактами и видя, что дипломатия Игры делает ставку только на Карпова, он пользовался любым случаем, чтобы сказать, что из воспитательных соображений лучше, если он победит Малыша. Так как известно, что Малыш пережил бы полнейший крах во встрече с Фишером, например, как Тайманов; а он, Корчной, мог бы извлечь какой-нибудь честный результат! Анатолием в московском матче лишь формально руководил гроссмейстер Фурман, в действительности он был ведом энергичной и всемогущей рукой дипломатии Игры. Виктор Львович верит, что даже аплодисменты Карпову, в начале и в конце каждой партии, были тонко отрежиссированы, как в театре. А ему почтальон ежедневно приносил пачку самых оскорбительных писем; он не знал, где найти помощников, которые не предадут его по требованию дипломатии Игры. Лишь мастер Джинджихашвили (который уже подал документы на выезд в Израиль, и его ничье мнение не обязывало) решился ему помогать. Помог ему тогда в беде и гроссмейстер Кин, англичанин, который освещал московский матч как журналист. Виктор Львович верит, что Анатолию тогда помогали и явно и тайно все гроссмейстеры, которым это поручила дипломатия Игры . И, потерпев поражение с разницей в одно очко, Виктор Корчной не мог смириться; он заявил иностранному корреспонденту, что Анатолий в матче с ним был главный фаворит. Это был открытый вызов. Все возможные недоразумения, все сомнения, по неписаным правилам, должны быть разрешены внутри школы Игры. Виктор Львович нарушил все правила, и потому у него были отняты все привилегии. В один прекрасный момент он остался ОДИН и заметил, что и другие люди около него ОДНИ. Он открыл глаза. Он заметил вещи, к которым до того был слеп; став отчаянным и недовольным, он заметил и других, отчаянных и недовольных людей.
Тем временем шахматный король гроссмейстер Фишер отрекся от престола, так как парламент Игры (ФИДЕ) не принял его действительно королевские условия. Так молодой Анатолий был торжественно провозглашен, без борьбы, XII королем шахматной Игры.
Это увеличило подавленность Виктора Львовича. Он был уверен, что дипломатия Игры знала, что Фишер не будет играть, и что Анатолий, с его срежиссированной победой над ним, Корчным, в действительности, НАЗНАЧЕН чемпионом мира! Тогда он впервые подумал эмигрировать, и оттуда, с Запада, в борьбе, доказать, что у него отнята корона. Чтобы эмигрировать, надо было выступить там, за границей; а он был лишен всех привилегий, среди которых выезд на какой-нибудь турнир Игры за границу был одной из важнейших. Виктор Львович начал борьбу за отъезд на турнир Игры куда-нибудь в Европу. На домашних вечеринках начал он, так, мимоходом, неравную борьбу с дипломатией Игры, рассчитывая больше всего на тщеславие нового, еще неопытного короля. Он говорил, озабоченно и угнетенно, что чувствует, что это его Малыш наказывает за неприятные высказывания, что это он не позволяет ему выехать за границу, что хочет отомстить, погубить его. Здесь, в Германии, когда он успокоился и когда воспоминания получили логичную и здравую последовательность, он решил , что тут самую важную партию против дипломатии Игры он выиграл благодаря Малышу, который не мог вынести никакого пятна на своей новой королевской мантии. Он предчувствовал, что Малыш, как настоящий властелин, решит быть благородным, и что использует все свое влияние, чтобы дипломатия Игры, в чьи ряды, став чемпионом мира, он вошел сам, после почти двухлетнего наказания, выпустила его противника из России.
«Малыш через своего министра спорта Ивонина одобрил мою поездку на турнир в Голландию, а я решил исчезнуть навсегда», – говорит Виктор Львович, радостно улыбаясь своей первой значительной победе над дипломатией Игры.
После завтрака мы отправились в Кельн. Неожиданно из точного немецкого неба начал идти правильный немецкий дождь. Без зонтика остались лишь гастарбайтеры, Виктор Львович и я. Мы выглядели смешно, были оголены и всеми замечены; ясно было видно, кто немец, а кто пришелец.
Корчной извинялся, что в моей комнате нет занавесок. Жена его менеджера убедила его, что он не сможет купить красивые занавески, она купит ему лучше, и теперь уже две недели этих занавесок нет. Я не мог заснуть не из-за занавесок, которых нет. Долго читал Анну Ахматову, и под краткий и молодцеватый лай собак раздумывал обо всех эмигрантах и всех несчастных гастарбайтерах мира. Раздумывал о том, насколько одиноки люди. Как одиноки те, кто из турок, сербов, греков, русских или итальянцев, все равно, пытаются переделаться в честного гражданина новой страны. Удастся ли им это вообще? Или человек лишь отчасти становится немцем, а где-то в голове, в серых клетках, в которых мы все заперты, остается тем, что есть? А пока, после плохо проведенной ночи, я брожу по такому белому и такому чистому Кельну под правильным немецким дождем, я думаю, что все эмигранты и гастарбайтеры здесь всегда будут мокнуть, даже когда они достанут зонтики.
Виктор Львович оставил меня на несколько часов. Он твердо верит, что советская дипломатия Игры привезет на Филиппины не одного злого волшебника; они попытаются извне влиять на его игру и так обеспечат победу Анатолию; Виктор Львович идет консультироваться к швейцарским специалистам о возможностях защиты от парапсихологии.
Остаюсь один. Часто и всюду я был один. Мне кажется, я специалист по одиночеству, чемпион одиночества, когда нужно, но никогда и нигде я не был так одинок, как здесь, в центре Кельна. Стены Кельна так безнадежно чисты и белы. Нигде никаких каракулей, нигде нет детских чирканий.
Нахожу плотный солнечный навес в саду кельнского ресторана, пью пиво и думаю о Викторе Львовиче Корчном, который здесь, в Кельне, изучает трудную профессию эмигранта. Он все еще начинающий эмигрант, но замечаю, что преуспел по сравнению с нашим последним свиданием в Белграде, так как его борьба за семью, которая осталась на родине, очень обострилась.
Думаю о себе и о своем намерении сделать из Виктора Львовича героя своих записок об Игре. Что меня, откровенно говоря, толкает на это? Всегда, и снова, мое желание, чтобы хоть однажды, хоть в Игре, отдельное лицо было право по отношенню к Храму который оно отвергло.
Сижу в ресторане немого, чистого и белого Кельна и представляю, как будет гроссмейстер Корчной выглядеть в Багио?